Потерянные дети

Автор: Алексей Байков

Гражданские войны плохи тем, что оставляют на живой ткани общества страшные рубцы, которые впоследствии не заживают годами, если не столетиями. Наша в этом плане скорее была исключением, поскольку большинство проигравших в ней бежало из страны, а нынешние «белые» по сути являются историческими реконструкторами, чей рессентимент основан на положительных образах, созданных советским кинематографом. Там, где побежденным пришлось волей-неволей уживаться с победителями и терпеть их диктат, неизбежно возникают «отложенные» социальные или межнациональные противоречия, которые как чеховское ружье, только висят не на сцене, а за ней, но рано или поздно все равно выстрелят.

Пример Испании интересен для нас, прежде всего как своего рода «песочница», глядя на которую можно себе представить, как могла бы сложиться дальнейшая история России, если бы в Гражданской войне 1917-1921 гг победили «белые». Ничего утешительного – в итоге получилось одно из самых отсталых государств Евросоюза, чей режим на протяжении долгого периода диктатуры Франко напоминал даже не классический «фашизм» из учебника, а скорее нынешние среднеазиатские «султанаты». А в наши дни, когда все ружья начали стрелять, присутствие Испании в новостной повестке состоит именно из отголосков гражданской войны. Каталонский сепаратизм в его современном виде, вынос останков Франко из Долины Павших, которому так возмущаются наши местные ревнители «исторической справедливости»,  периодически происходящие в Мадриде массовые выступления против монархии и многое другое. С каждым годом недовольных становится больше — это все новые и новые ранее угнетавшиеся франкизмом социальные группы выходят на сцену и начинают говорить во весь голос. Одна из проблем, которые сегодня разрывают испанское общество на части — это вопрос о niños robados por el franquismo, «украденных детях».

Итак, вкратце – на протяжении почти 50 лет, начиная с 1939/1940 годов, с прямой санкции франкистского Министерства юстиции проводилось систематическое изъятие детей из семей активных сторонников Республики, политических заключенных, пролетариев, бедных крестьян, иных «социально-опасных» групп населения и даже у матерей-одиночек. Эти дети затем передавались в лояльные новому режиму приемные семьи, либо в монастыри, где из них должны были сотворить «настоящих испанцев» – то есть истово верующих католиков с правыми взглядами. Впоследствии их начали отдавать и заграничным усыновителям, например из США.  Вся эта деятельность осуществлялась руками обычных врачей, медсестер и монахинь и продолжилась даже после санации диктатуры Франко в 1975 году, поскольку давно уже превратилась в сверхвыгодный бизнес. Лишь в новом столетии, после того как несколько давно уже повзрослевших приемышей сумели разыскать своих настоящих родителей, обо всей этой истории заговорили открыто, и был создан ряд общественных организаций, таких как «Украденные дети Испании» или «Национальная ассоциация пострадавших от незаконных усыновлений», которые занялись расследованиями. Оценки численности до сих пор расходятся: одни говорят о нескольких десятках тысяч, другие – о почти 300 000 «украденных детей».

Монголо-татарская евгеника

Ну а теперь в подробностях. Сразу же стоит отметить, что никакого особо зловещего и кровавого велосипеда испанские фашисты не изобрели. Теоретическая и практическая евгеника – наука об улучшении человека по аналогии с селекцией пород домашних животных в первой половине XX века была и «детской болезнью» многих ученых, и модным увлечением элит. В СССР проводились абсолютно фрические эксперименты, над некоторыми из которых впоследствии зло поиздевался Булгаков в «Собачьем сердце» , в нацистской Германии стерилизовали «расово-неполноценных» и подвергали эвтаназии детей с отклонениями в развитии, а также выдавали солдатам войск СС, считавшимся солью нации, своего рода «мандаты на осеменение» населения захваченных территорий и немецких матерей-одиночек. В Швеции, считающейся у нас образцовом социальной демократии, с 1934 года и почти до конца 70-х действовала программа стерилизации «неполноценных» девочек. Таковыми считались слабовидящие, глухонемые, умственно отсталые и даже обладательницы «чрезмерной сексуальности». Аналогичные законы, и тоже либо в 30-х, либо уже во время или сразу после Второй Мировой войны были приняты в Швейцарии, Австрии, Финляндии, Японии и в ряде других европейских стран. В США в ряде штатов «как бы невзначай» стерилизовали обращавшихся за медицинской помощью афроамериканок, в Перу, во время диктатуры Фухимори этой процедуре подвергались женщины народов кечуа и аймара, в Израиле – эмигрантки из Эфиопии.

Основатели испанской школы евгеники мыслили иначе. В работах Антонио Вальехо Нахера и Грегорио Маранона высказывалась мысль о том, что расовая неполноценность имеет не столько национальную, сколько социальную природу, и что «улучшение породы» может быть достигнуто через «супружеское счастье в самых процветающих и счастливых домах» и «основательную подготовку молодежи к браку через католическую мораль». Испания в то время была глубоко традиционалистской и архаичной страной, и захвативший власть режим был ей под стать, а потому он с удовольствием востребовал эти идеи, но истолковал их немного по-своему. «Селекцию» следовало вести на основе принципа лояльности франкизму, то есть отобрать детей у побежденных и отдать их победителям. «Евгеника по-испански» была ничем иным как повторением практик войн Бронзового века и Средневековья. Точно так же поступал Чингисхан, вырезая конфликтовавшие с его родом племена Великой Степи: рост захваченных детей измеряли по оси тележного колеса, все, кто оказывался выше – шли под нож, а тех, кто был ниже (а значит и младше) воспитывали как монголов.

Кроме того, предстояло решить ряд сугубо практических задач. Во-первых испанская, как и любая другая гражданская война, оставила после себя немало сирот – детей погибших на фронтах, расстрелянных или бежавших из страны республиканцев. Во-вторых в глубоко традиционном испанском обществе многие установки, в том числе политические взгляды, наследовались из поколения в поколение, и если можно было запретить левые партии и газеты, то с семейной памятью о том как » батя сражался в анархистской милиции, вас, фашистов, бил и мне завещал » сделать что-то было уже гораздо сложнее. И наконец испанские тюрьмы в угаре послевоенных репрессий были буквально забиты беременными и матерями с детьми, которые умирали там от недостаточного питания и антисанитарии.

«Я хочу взять ее с собой в другой мир!»

30 марта 1940 года был издан закон, согласно которому детей разрешалось содержать в тюрьмах лишь до достижения ими трехлетнего возраста.  Всех перешагнувших этот рубеж предписывалось передавать на попечение созданной по распоряжению Франко организации «Социальная помощь» (Auxilio Social). Матерям говорили, что после выхода из заключения за ними будут какое-то время наблюдать, и когда решат, что они действительно стали «хорошими мамами» – то есть ревностными католичками и сторонницами режима, детей им вернут. В реальности никто никого возвращать не собирался, о чем наглядно свидетельствовал еще один закон, принятый 8 марта 1941 года, который разрешал церковным учреждениям, принимавшим таких детей на попечение, менять их имена. Согласно данным, приведенным в книге «Damnatio Memoriae: They Shall Not Be Forgotten» Магдалены Горелл Джан, в 1942 году из тюрем было изъято 9050 детей и 12042 – в 1943-м. К слову часть из этого, самого первого потока, в итоге попала не в приемные семьи, а в католические школы и семинарии, где им внушали, что их родители умерли или от них отказались и воспитывали из них будущих священников и монахов. Девочек также старались склонить к уходу в монастырь.

Можно сказать, что этим детям даже отчасти повезло – далеко не все они в итоге выбрали духовную карьеру, а некоторые из них, повзрослев, даже смогли разыскать своих родственников. Куда хуже сложилась судьба тех, кого медсестры или монахини уже с колыбели передавали новым родителям. Антония Рада при рождении получила в духе времени имя Пассионария – в честь Долорес Ибаурри, главы испанской компартии. Когда ей было три месяца, мать отдала девочку выходившей на свободу сокамернице, но тюремщики раскрыли уловку и поместили ее в приют, а затем передали в новую семью, где ей сменили имя. Найти своих настоящих родных Антония смогла лишь через 50 лет.

 Служивший в 40-х годах капелланом тюрьмы Тореро в Сарагосе о. Гумерсиндо де Эстела, вел довольно подробный дневник, где рассказал о том, как происходило изъятие детей. В местах содержания республиканцев расстрелы происходили ежедневно. Поскольку закон запрещал казнить беременных, тюремщики дожидались родов, после чего забирали младенца у матери силой, а ее саму сразу же вели на смерть. «Я слышал душераздирающие крики. – Не забирай ее у меня! Я хочу взять ее с собой в другой мир! – Я не хочу оставлять своего ребенка с этими убийцами, – выкрикнул другой голос. Убей ее вместе со мной… «Шла страшная борьба: охранники пытались вырвать младенцев из рук их матерей, которые защищались до последнего вздоха. Я и представить себе не мог, что когда-нибудь увижу такую ужасную сцену в цивилизованной стране» – писал он

Больше всего сидевшие в тюрьмах матери боялись проявления у своих детей малейших признаков нездоровья – ребенка сразу же забирали в больницу, откуда он уже не возвращался. Заболевших не показывали заболевших врачам до последнего. Из-за этого грипп, корь, коклюш и дифтерит свободно распространялись по баракам и камерам, а матери еще здоровых детей лежали рядом с ними на нарах, прижимая к стене и надеялись хотя бы своими телами закрыть их от заразы.

Но франкистский режим стремился не только решить вопрос с детьми республиканцев на своей территории, но и дотянуться до тех, кого родители все же успели вывезти за границу. Довольно много бывших республиканцев и вывезенных ими детей осело в соседней Франции. Среди них была Мария Кальво, которую вскоре после начала немецкой оккупации принудительно репатриировали, разлучили со своей сестрой Флоренсией, доставили в детский дом в Мадриде, а оттуда передали в приемную семью. У Флоренсии отношения с новыми «родителями» не сложились и ее отправили лечебницу, где продержали до совершеннолетия.

В дальнейшем правительство Франко прилагало огромные усилия к возвращению детей из тех стран, куда бежали республиканцы, ради чего было даже записано на кинопленку трогательное обращение малолетней дочери каудильо Кармен. Репатриация осуществлялась через уже знакомую нам Auxilio Social. После 1949 года агентура испанских спецслужб выслеживала и похищала таких детей из приютов и приемных семей по всей Европе. Тем же самым занимался и отдел по международным связям фашистской Испанской Фаланги.

Но ближе к концу 50-х, дети республиканцев все-таки закончились, а набравшая обороты машина совершенно не собиралась останавливаться. Теперь в нее все чаще стало затягивать детей обычных уголовных преступниц, матерей-одиночек и бедняков, в особенности многодетных, по принципу «одним больше-одним меньше, кто заметит?» А когда выяснилось, что обеспеченные, но, к сожалению, бездетные сеньоры и сеньориты готовы выложить немалую сумму за здорового розовощекого младенца – врачи, медицинские сестры, священники и монахини, чиновники, адвокаты и даже работники погребальных контор, почуяв запах денег, мгновенно создали «черный рынок» незаконных усыновлений. Его бесперебойной работе весьма способствовал тот полный автоматизм, с которым выдрессированное репрессиями население подчинялось любым распоряжениям, исходившим от представителей государственного аппарата и католической церкви. Никто не задавал лишних вопросов, и даже не думал «качать права», когда в больнице им говорили, что у них был выкидыш или что их ребенок умер сразу после рождения. В некоторых клиниках в морозильнике хранили трупики мертвых младенцев, которые выносили и показывали тем, кто все-таки отказывался верить на слово.

Сколько стоит красивый ребенок

Маленькая девочка, которую Луиза Торрес произвела на свет в роддоме Санта-Кристина в Мадриде, должна была стать ее вторым ребенком. Личная жизнь у Луизы никак не желала склеиваться – первый брак распался, а новый мужчина ушел от нее, как только узнал о беременности. Когда она отдыхала после родов, к ее постели подошла помогавшая ей монахиня Мария Гомес Вальбуэна. «Ребенок мертв» – заявила она.  Луиза не поверила и начала кричать, тогда сестра Мария призналась в том, что ребенок жив, что это девочка, и что ее скоро отдадут в другую семью. Еще она сказала, что выбранное мамой имя Шейла было «не христианским», поэтому она назвала ее в честь самой себя – Марией. Обессилевшая женщина рванулась из палаты, каким-то чудом пробилась в неонатальное отделение, где на секунду успела увидеть своего ребенка, но монахиня тут же ухватила ее и поволокла обратно. Мария Гомес с неженской силой швырнула Луизу на ее койку и пригрозила что если та хоть словом обмолвится о том что видела или попытается разыскать своего ребенка, то она донесет на нее как на прелюбодейку. Несколько лет после этого Луиза Торес прожила в страхе и в слезах, несмотря на то что это все случилось в 1982 году, когда действовавший при Франко закон об адюльтерах, был уже четыре года как отменен.

Шейла-Мария попала в семью богатого адвоката Алехандро Алькальда. Пятнадцать лет спустя ее приемные родители развелись и адвокат, неожиданно оказавшийся хорошим человеком, потратил целое состояние на поиски ее настоящей матери. Но концы были спрятаны в воду надежно, и Мария Пилар смогла встретиться с Луизой Гомес лишь 30 лет спустя, в эфире телевизионного ток-шоу El Diario.

Все это звучит как сюжет знойного латиноамериканского сериала, вот только в 2008 году Мария Гомес Вальбуэна предстала перед судом: несколько сотен женщин выдвинули против нее обвинение в похищении их детей. С 1967 по 1983 год она участвовала в оформлении более 1000 усыновлений ежегодно. Сколько из них были незаконными – выяснить уже вряд ли удастся, сама монахиня наотрез отказалась давать показания, а прессе заявила, что считает одну только мысль о том, что мать можно разлучить со своим ребенком «отвратительной».

В 60-х годах диктатуре Франко пришлось пойти на некоторые послабления и открыть Испанию для внешнего мира. Бюджет, в котором зияли огромные дыры из-за чудовищной коррупции и вопиющей некомпетентости управления, нуждался в доходах от туризма, а заодно таким образом надеялись «стравить» за границу хотя бы часть безработных. Испанские гастарбайтеры рванули в Европу, проторив путь «польским водопроводчикам», туркам и пакистанцам, а навстречу им поехали иностранцы, среди которых неожиданно оказалось очень много семей, ожидающих ребенка. Американки, француженки, мексиканки, австралийки и западные немки очень хотели родить именно в Испании, хотя эта страна никогда не славилась хорошей медициной. Ларчик открывался просто: принятые при Франко законы об усыновлении крайне затрудняли передачу детей гражданам других государств, а потому бездетные, но обеспеченные женщины со всех концов земного шара, прибыв в Испанию, ложились в клиники, пансионаты и монастыри. Там им диагностировали несуществующую беременность, а вскоре после этого у них «рождался» чужой ребенок. Цена такого «непорочного зачатия» доходила до 5000 долларов США – огромных по тем временам денег. Но спрос был, а значит было и предложение.

Именно так стал американцем Рэнди Райдер, все детство которого прошло в г. Сеймур, штат Техас, а своего настоящего, испанского, имени он, не узнает уже никогда. На самом деле его «мать» Розвита Хубер вообще не могла иметь детей, из-за чего она периодически впадала в депрессию и злоупотребляла алкоголем. Во время одного из запоев Розвита призналась Рэнди в том, что они с отцом купили его в клинике Сен-Рамон в Малаге, у женщины, которую звали Инес Холм. Однако было ли то имя его настоящей матери или одной из принимавших роды медсестер, или монахини – этого она уже сказать не могла. Позднее факт усыновления подтвердили Рэнди и его бабушка, и приемный отец, который рассказал о том как «просто зашел в палату, выбрал там самого красивого ребенка из всех и заплатил деньги». Он смог даже вспомнить настоящего, биологического отца Рэнди – тот, якобы, работал в одном из местных баров. Никакой другой информации найти так и не удалось, а присутствовавший при родах врач Мануэль Муньос Ньета отказался выдавать какие-либо справки и заявил, что в тот момент когда ребенок Розвиты Хубер появился на свет, его вообще не было в клинике, а сейчас, по прошествии 40 лет, он и вовсе «ничего не помнит». История Рэнди легла в основу документального фильма BBC «This World: Spain’s Stolen Babies».

Мануэль Муньос Ньета после всего этого проработал на своем месте еще несколько лет и спокойно ушел на пенсию. Зато другой испанский «айболит» Эдуардо Вела – акушер-гинеколог мадридской больницы Сан-Рамон в прошлом году все-таки предстал перед судом по обвинению в краже родившейся в 1969 году Инес Мадригал и еще нескольких детей. На суде доктор, разумеется, все отрицал, но судя по найденным документам и по показаниям свидетелей, скамью подсудимых придется существенно раздвинуть, чтобы она могла вместить весь персонал клиники Сен-Рамон, где незаконные усыновления продолжались вплоть до начала 90-х годов. 9 октября 2018 года доктор Вела был признан виновным в похищении ребенка, в организации фиктивных родов и в фальсификации больничных записей. Ему грозили 11 лет тюрьмы и штраф в 150 000 евро, однако сразу же после оглашения приговора, гуманный испанский суд освободил его от наказания ввиду истечения срока давности по самому тяжкому из трех преступлений. На самом деле имела место некая манипуляция законом, по поводу которой юристы до сих пор не могут сойтись во мнениях: отсчитывать ли данный срок (10 лет) со дня совершеннолетия Инес Мадригал, или с того дня, когда она впервые узнала о своем похищении и подала жалобу, что произошло в 2012 году.

Они хотят немного справедливости

«Украденые дети» впервые заговорили о себе в 2001 году, а их вопросом занялся самый известный на сегодня в мире испанский юрист – Бальтазар Гарсон, человек, который организовал судебное преследование Пиночета и лидеров аргентинской военной хунты, занимался делом Гусинского, устраивал обыски на виллах депутатов от «Единой России» и собирался надеть наручники на Генри Киссинджера и Сильвио Берлускони. Именно он стал первым, кто официально обвинил режим Франко в преступлениях против человечности и расследование дел niños robados было для него частью этого большого крестового похода против наследия диктатуры. Но в 2012 году испанским правым все же удалось устранить эту вечную занозу – Гарсона обвинили в незаконном прослушивании телефонных переговоров и запретили ему заниматься юридической деятельностью в течение 11 лет. Принятый с его подачи «Закон об исторической памяти» буксует и фактически не исполняется. Процесс Эдуардо Велы стал первым судебным решением по делу о торговле детьми, где удалось добиться хотя бы обвинительного приговора.

Более того, сегодняшняя испанская юстиция периодически пытается заткнуть рот тем, кто начинает кричать слишком громко. Так в 2017 году одна из «украденных детей» Асенсьон Лопес была приговорена к 5 месяцам тюрьмы и выплате компенсации в 40 000 евро за «клевету», а точнее за то что назвала СМИ имя монашки Долорес Баэны, которая в свое время продала ее приемным родителям за 250 000 песет.

Сами испанцы все чаще говорят о том, что их сегодняшняя власть – это все тот же старый добрый франкизм, лишь для виду прикрытый тоненькой пленкой из демократии, прав человека и признания общеевропейских правовых норм. И вопрос о восстановлении справедливости в отношении «украденных детей» и наказания хотя бы некоторых из тех, кто был причастен к незаконным усыновлениям — это одна из тех точек, где эта оболочка слетает и обнажается суть. В прессе уже стали появляться публикации о том, что вся шумиха вокруг этой истории является не более чем отражением коллективного психоза, возникшего на основе нескольких единичных случаев. А испанский Национальный Институт токсикологии и судебной экспертизы (INTCF) даже провел 120 эксгумаций детских захоронений при клиниках и монастырях и заявил, что родителям никто не лгал, что все кости на месте, и что в 90% случаев ДНК останков соответствует ДНК заявителей. «Мы не знаем ни одного случая, когда можно было бы подтвердить, что ребенок был украден» – заявил возглавлявший эту экспертизу биолог Антонио Алонсо. Дескать, в 70-х в Испании была довольно высокая детская смертность – более 9 на 1000 рождений, и многие родители предпочитали верить в то, что их ребенка похитили, но он все-таки жив. Или вот еще одна версия: свойство испанских почв и общих условий сохранности таково, что похороненные в одном и том же году тела могли с равной степенью вероятности как мумифицироваться, так разложиться до полного исчезновения заметных невооруженным глазом останков. Когда по требованию родителей такую могилу вскрывали и не находили в ней ничего кроме горсточки непонятного мусора вперемешку с пылью – то начинались разговоры о том, что ребенок был украден.

А как быть с приговором по делу Велы и с тысячами свидетельств самих niños robados и их приемных родителей? «Коллективный психоз», знаете ли… ну и еще конечно была пара незначительных нарушений установленных законом процедур. Вот и про Инес Мадригал, которая все же сумела в этом году , благодаря генетической экспертизе, воссоединиться со своей настоящей семьей, уже написали, что ее мать, видимо сама же и отдала ее на усыновление, не желая кормить лишний рот. А значит дело уважаемого врача Эдуардо Велы необходимо пересмотреть. К сожалению, мать Инес уже не сможет свидетельствовать на этом новом процессе – она умерла в 2013 году.

 Вопрос об «украденных детях» – лишь одна проблем, что разрывают на части сегодняшнее испанское общество, но при этом одна из наиболее острых. До тех пор, пока элита страны будет сохранять свою преемственность с диктатурой, до тех пор, пока не будет проведен процесс, аналогичный германской денацификации – любой испанский политический режим будет прежде всего «постфранкистским». Он будет готов ритуально попирать символы ушедшего фашизма, особенно если процесс топтания на них будет красиво показать по телевизору – вплоть до недавнего выноса останков каудильо из мавзолея в Долин Павших. Но он же станет препятствовать любым действиям, которые могли бы повредить интересам и благосостоянию все еще живых «уважаемых» людей, даже если руки у них по локоть в крови, а банковский счет распух от доходов с коррупции. Отсюда стремление любой ценой заткнуть тех, кто пытается нарушить объявленную испанцам во время переходного периода формулу всеобщего консенсуса «давайте просто не будем об этом вспоминать». Именно этим заговорившие о себе niños robados и неудобны, именно поэтому их свидетельства стараются задвинуть в пыльный угол или объявить результатом «коллективного психоза» – а иначе становится ясно, что просто жить дальше и не ворошить былое никак не получится.